люблю я ееПонимаешь, Серега, люблю я ее. Знаю, что не нужен ей, а сердце рвется. В глаза смотрю — мир переворачивается. Муся моя — девушка видная, умница, с образованием. Только я-то ей к чему? Работяга со сквозняком в карманах. Я в сравнении с ней… Да и какие там сравнения! — потягивая пиво, рассуждал Петр. Он сидел за столом, загромождая собой небольшое кухонное пространство. Всю последнюю неделю Петр ходил сам не свой, поэтому Сергей безоговорочно принял предложение «по пивку». Видеть страдания и душевное смятение лучшего друга и не помочь — грех величайший и непростительный.

— Слышь, Петруха, отчего ты ее Мусей зовешь? Она же Мария, не знаю, как по батюшке…
— Темный ты человек, Серега. Мария, она же Маруся, она же Муся. Глаза у нее ласковые, мягкие. За такой взгляд душу наизнанку выверну, — распалялся Петр. — И не только свою, — на всякий случай предупредил он.

— Понятно. Я, вот, одного в толк не возьму. Как можно скитаться по городам и весям и при этом не видеть большими своими глазами любви верной и безмерной? Она что, всю жизнь так путешествовать будет? Ведь нет же! Осядет, приземлится однажды, детей народит. И будет жить-поживать и Добрана жевать.

— Какого Добрана? — не понял Петр.
— Доча моя малая так мне сказ­ку рассказала, Зойка. Ох, и хи­трющая девица растет! Глазенки прищурит: «Пап, я считать умею! А ты мне пятую конфетку дашь, если я уже четыре съела?»
Скучаю по ней — жена в отпуск на море забрала. Четвертый день бобылем хожу. Поначалу нравилось, а теперь затосковал. Но мне-то проще, здесь недолгое одиночество. А вот с тобой, Петруха, надо что-то делать;

— Да чем же ты поможешь, добрый молодец? — грустно пошутил Петр.
— Еще не знаю. Только не верю, чтобы какая-нибудь баба рядом с тобой долго айсбергом оставалась. Ты ж у нас орел! Руки-ноги на месте. Даже голова всегда на плечах имеется. А это редкий случай, Петруха. Ты Мусе своей разлюбезной цветы дарил? Стихи писал?
— Цветы — было дело. Только до стихов я не охоч. Глупости это все. Когда любишь, не слова нужны, а поступки. Героические. По возможности.
— Так вот и я о чем толкую! Время героических поступков наступило! — высокопарно объявил Серега. В школьные времена он состоял в литературном кружке. — Я твердо знал, что пригожусь, спасая мир посредством слова.

И с сияющим видом потер ладони.
— Ну, где твой аппарат? Заряжай! Эх, бывали дни златые! Ты только послушай:
Душистый тоненький листочек Напомнил запах твоих губ. Письмо читаю, сердцем таю. Какой я все же однолюб!
— Ну, ты, Серега, удивил. Вот так сразу и стихи вспомнил.

— Наивный ты, Петруша, не вспомнил, а написал. Только что. По теме. Нравится мне, как во времена кавалергардов мир устроен был: письмецо откроешь, сердце бьется, а из кон­верта цветик-семицветик засу­шенный в ладонь падает. Роман­тика, любовь, сердечная тоска. А сейчас — ноутбук подключил, сообщение настрочил. Ни тебе аромата дивного, ни травинки для долгой памяти. Да ладно. Прошли былые времена, оставив в сердце вдохновение. А что да­мы стихи по-прежнему уважают, по себе знаю. Зойка моя малая на днях сообщила: «Меня Вова из нашей группы замуж позвал: будь моей женой, ты всех милей и краше». А она: «Не могу сейчас, я ногти крашу».

Петр молча слушал Серегины байки.
— Ты, Петруха, пока у меня настроение лирическое, опиши в подробностях предмет своих вожделений, без натуры портреты не рисуют.
— Вот фотография, смотри, поэт-баснописец — протянул Петр нерешительно. — Ну… Глаза большие, волосы русые, руки… Две. Все остальное тоже есть.
— Да, с такой натуры даже ре­продукции не сделаешь. Пиши: «Мария! Я о любви огромной заявляю, письмо по электронке отправляю, точка».
— Шедевр! — улыбнулся Петр. — Только она Муся.
— Как прикажете. О вас, о дорогая Муся, заочно рассуждать я не беруся.
— Иди ты! «Беруся» — надо же так слово вывернуть! Она же филолог, в русском языке все тонкости знает. К кандидатской готовится!
— Опаньки! С таким монстром русской словесности я не смогу бороться, весовая категория не та. Слушай, Петр, напиши сам, а я твой сонет доведу до совершенства.

Петр сел за компьютер и попытался сосредоточиться. О чем писать, если не виделись два месяца? О погоде? Глупо. О делах? Наивно. Немного общих дел найдется, когда живешь за тысячу километров друг от друга. О прошлом все сказано. А будущее… Есть ли оно? Хочется тепла, согласия, семьи. Чтобы не жалеть потом о бесполезно потерянном времени и бесцельно выпитых рюмках. И детей хочется. Да прямо сейчас, вот так, сразу. Родить бы их с десяток, пока старики живы, порадовались бы. Муська моя родная, в этом вопросе мне без тебя никак не обойтись. Девочка милая, любимая, желанная! Обнять бы тебя, растаять, раствориться…
— Эй, Петруха, ты что сделал? Черт! Вот это послание! — Сергей смотрел на монитор, вытаращив глаза. — Ты же пустое письмо отправил! Я-то тебя понимаю, а вот Муся твоя… филолог…
Петр очнулся, встряхнул голо­вой, огорченно вздохнул и нажал «Завершение работы». Все, на сегодня с любовной романтикой покончено.

Мария торопилась домой. В ее съемной квартире в центре города обитали еще двое жителей: старшая сестра Катерина, безудержная оптимистка и хохотушка, и единственный мужчина в доме — кот Тимофей. В комнатах было не очень уютно, не очень вкусно и не очень ласково. Катерина постоянно пропадала в редакции, Мария завершала очередную главу диссертации. Она с увлечением вела исследовательскую работу, изучала славянские языки, их происхождение и взаимное влияние. Пытливый творческий ум не давал покоя: писались статьи, готовились рефераты и доклады для конференций. Мария вполне заслуженно считалась примой русской фило­логии в масштабах университета.

Научные изыскания и преподавательская работа занимали двадцать пять часов в сутки, при­нося невероятное наслаждение. Только на хозяйство времени не оставалось. В холодильнике бы­ли наготове замороженные пиццы, блинчики и прочая полуфабрикатная снедь, изредка стараниями Катерины на столе появлялись супчики и салаты. Обстановка в доме напоминала офисную, и рассудительный кот Тимофей лениво наблюдал по­степенную деградацию девичье­го общества. Приходилось толь­ко надеяться на глобальные изменения в виде свежего рыбного бульона вместо сухого кошачьего корма.

Но изменения все-таки при­шли, так же неожиданно, как приходит зима. Мария влюбилась! В нормального с точки зрения Тимофея человека — тепло­го, доброго, обожающего котов и стремящегося к обычной семейной жизни — с хозяйством и детьми. С появлением Петра в доме стало веселее, и если бы Тимофей умел улыбаться, то ходил бы сейчас с довольной улыбкой, выводя кошачьи рулады. Петр часто баловал кота свежевылов-ленной рыбкой и Тимофей меч­тал, что счастье в виде доброго хозяина пришло к нему навсегда.

Но командировка Петра закончилась, он вернулся в родной городок на Волге. Мария поначалу печалилась, часто упоминая имя, ласкающее чуткий кошачий слух. Потом холодильник опять заполнили полуфабрикаты, Катерина временами веником выгоняла Тимофея из привычного угла, дни проходили скучно и одинаково. Изредка Мария рас­сказывала сестре о переписке, передавая от Петра приветы. Говорила, что зовет к себе. Что ехать в маленький городишко с полным отсутствием перспектив — идея неразумная и неуместная. Что, в целом, она не против, парень он надежный и замечательный, но разменивать привлекательное будущее на звон кухонный кастрюль и детские горшки в данной ситуации просто глупо.
— Я права, как ты думаешь? — в очередной раз задавала риторический вопрос Мария. Сестра молча улыбалась и пожимала плечами.
Однажды за вечерним чаем Катерина мечтательно смотрела в окно.

— Счастливая ты, сестренка. На меня бы кто глянул, и то сладко. Но вероятность возникновения отношений обратно пропорциональна увеличению женского опыта — так говорит моя шефиня Томочка.
— Не шефиня, а шеф. Как можно использовать несуществую­щие формы слов! — серьезно по­правила ее Мария.
— Ой, а что это мы такие колючие сегодня? — удивилась Катерина и внимательно посмотрела на сестру. — Что-то случилось? Выкладывай!
— Не знаю.
— Что это значит? На тебе лица нет! Ты плохо себя чувствуешь?
— Со мной все в порядке. А вот с некоторыми — неизвестно. Сообщение получила от Петра.
— Ну и?
— И совершенно бестолковое, бездарное, непонятное! Я бы сказала, подозрительное. Пустое, понимаешь?
— Как это?
— Обычно! Белый листочек, без букв. Без смайлика. И даже без запятых! — возмущенно воскликнула Мария. Тимофей с любопытством приоткрыл сонный глаз. — Как можно? Я ему о делах, о себе, а в ответ…
— Может, что-то случилось? — нерешительно предположила Катерина. — Ты об этом думала?
— Конечно, сразу подумала, написала, а он молчит. Он меня больше не любит! — по-девичьи справедливо рассудила Мария и, к удивлению Тимофея,; заплакала. — Все! И он мне не нужен! Совсем!

— Умная ты, Машка, но глупая, — погладила Катерина голову сестры. — Любовь — это не филология. Здесь не словами надо общаться, а сердцем. Ты только представь: идет Петр после работы, а торопиться ему некуда. Ни тебе радости, ни печали, тоска одна. Одинокий он и неприкаянный. Чтобы радость появилась, вместе надо быть. Просыпаться, на работу бежать, деток растить, о делах спорить. Всегда так было, не нам это менять. Теперь на вашу жизнь посмотри: вы же врозь постоянно. Каждый своим делам хозяин, а общего много? Парень он видный, а у нас на десять девчонок всего девять ребят.

Мария молчала, прижимаясь к старшей и мудрой сестре.
— Куколка моя, ты сердце спроси, нужен ли тебе этот чело­век. Если да, то бросай к чертям свою работу и достижения, поез­жай к нему, пока не поздно. Будешь рядом, он душой прикипит, никакая ржа не пристанет. Трудно это: разом все бросить, себя позабыть. А ты не горюй, равновесие в жизни само приходит. Только реши, нужен ли тебе тот мужчина, который готов стать для тебя всем. Тебя природа женщиной создала, а для нормаль­ной женщины что важнее: карьера или помада в сумочке? Конечно, помада! Потому что она тебя делает счастливой. Сей­час, в этот момент. А что потом будет, одному Богу известно.

Петечка, может, в бар сегодня? — прощебеала Лиза, ненароком прижимаясь плечиком к широкой груди. — Ну что ты молчишь? Петь, скажи что-нибудь.
— Подожди. Смотри-ка, свет горит. Третье окно справа. Я поднимусь, наверное, с утра забыл лампу выключить. Подожди здесь минуту. Я быстро! —крикнул Петр, исчезая в дверях подъезда.
Он взлетел на четвертый этаж, судорожно доставая из кармана ключи.
— Черт, брелок зацепился! Муська моя! Она, что ли? — не верил своим догадкам Петр.

В квартире пахло блинчиками и мятным чаем.
— Господи, чудо мое ненагляд­ное! Как же ты? Откуда? — радостно шептал он, накрепко прижимая Марию к себе и без разбора целуя щеки, нос, губы. — Как же без тебя пусто было! Ты не знаешь, не можешь знать. Муська моя, я так счастлив! — не выпуская Марию из объятий, ласково шептал Петр, одновременно прикрывая входную дверь ногой.
В мире остались только эти двое. Вместе.
— Я скучал, с ума сходил без тебя, понимаешь?..